Звонили телефоны, стучали пишущие машинки, попискивали рации.
Проходя между рядами столов, Брейтуэйт невольно слышал обрывки разговоров:
— … вся штука в том, что он не может уломать начальство, верно? Ну так пусть найдет кого-нибудь посмелее и обыщет эту хазу…
— … Кроуфорд, поди сюда! Имя ты записал правильно, а причину задержания не указал…
— … повтори-ка еще разок номер этой машины, лапушка…
— … и ладно бы только чужие жены, Смит, так нет же, столько хороших людей нажили неприятности из-за…
— А, мистер Брейтуэйт, — сказала Хилари Ренд. — Спасибо, что пришли. А я как раз собиралась перекусить. Не составите компанию? Чай. Сэндвичи. Если предпочитаете кофе, есть и кофе.
— С удовольствием выпью чаю.
— Прекрасно. Вы читали утренние газеты? Брейтуэйт кивнул.
— Тогда, если не возражаете, совместим приятное с полезным.
Высокой, худощавой Хилари Ренд шел пятьдесят пятый год. Серый фланелевый костюм, простая белая блузка, никакой косметики — лишь губы тронуты красной помадой, — умеренно короткая стрижка. Однако назвать эту даму хрупкой язык не поворачивался: ни грамма сентиментальности и умные, проницательные ярко-голубые глаза.
«Будто знает, что у тебя на уме, — подумал доктор, — и внимательнейшим образом наблюдает за тобой, ждет, чтобы ты невольно чем-нибудь да выдал себя, ждет долго, терпеливо — и ты, раздавленный этим пристальным взглядом и атмосферой недружелюбного молчания, в конце концов оправдываешь ожидания».