Не думай об этом, уговаривал себя Сакс.

Но зуд становился все сильнее…

… сильнее…

… и наконец он понял, что это.

В ухо заползали насекомые!

У него вдруг осталось только одно желание — пошевелиться; отчаянное, необоримое желание хоть на дюйм раздвинуть окостенелые объятия могилы. Всего на дюйм, ведь и этого будет довольно, чтобы почувствовать: он еще хоть что-то может…

Сакс начал корчиться, ерзать, извиваться, забился в гробу, пытаясь головой и руками открыть крышку.

«Перестань! — велел здравый смысл. — Ты истечешь кровью!»

И Сакс мгновенно затих.

Теперь он лежал в кромешной подземной тьме, боясь шелохнуться, совершенно один… а его мысли, ходившие по кругу, становились все короче, круг — все уже, теснее, и наконец Сакс понял, что сейчас закричит и будет вопить благим матом, пока не надорвет связки.

Он открыл рот, и его губы судорожно затрепетали в лад глухому, неровному стуку сердца, но с них не сорвалось ни звука.

И тогда Сакс понял, что медленно гибнет от удушья. Солнечный свет не проникал через дыхательную трубку, и мальчика охватила паника: вдруг она забилась землей?

Он обливался потом, руки и ноги затекли, по телу бегали мурашки.

В ящике было невыносимо жарко — солнце накалило землю, а следом и воздух внутри гроба.

Саксу сдавило грудь, в ушах зазвенело — з-з-з-з-з… а может, это жужжала огромная навозная муха, похороненная заживо вместе с ним; жужжание делалось все громче, пока наконец съежившийся в комочек рассудок Сакса не оказался насквозь проникнут им.

Сакс зажмурился, словно так можно было избавиться от звука, и на мгновение ему привиделись огромные города и высоченные, покрытые иероглифами монолиты, с которых капала зеленая липкая жижа. Невесть откуда возник голос… нет, не голос — смутный призрак голоса забормотал у порога слышимости какую-то тарабарщину: «Ктулху фхтагн».