Зеркало было старинное, середины прошлого века. Черную от времени раму из твердого дерева украшала резьба, иллюстрации к рассказам Эдгара Аллана По: взломанный склеп из «Береники», и в нем — труп молодой женщины, у которой безумец аккуратно вырвал все зубы; дом Эшеров с пустыми глазницами окон, дышащий дьявольщиной, кровосмешением и тленом; «Колодец и маятник», «Сердце-обличитель» — здесь, в этом подвале, собрались все жертвы «Беса противоречия».

Но ужаснее картин, вырезанных на дереве, было то, что отражалось в зеркале, ибо оно, пусть мутное, потемневшее, с черными пестринками на месте облупившейся серебряной амальгамы, не утратило способности отражать и отражало афиши и плакаты, расклеенные по стенам подвала.

I never even knew your rotting face…»

Зеркало вдруг пришло в движение. Поначалу в нем отразилась лишь бледная, землистая рука: костистое предплечье, крупная кисть. Покрытые черным лаком ногти на пальцах с крупными костяшками. Под протестующий стон петель зеркальная дверь отворилась, и к отражению руки добавилось остальное.

Прозрачная серая кожа туго обтягивала угловатые, выпирающие кости лица. Это был мужчина: рост шесть футов три дюйма, вес сто девяносто фунтов, крепкий, жилистый, мускулистый — настоящий силач. В выбеленных перекисью волосах, состриженных на висках и не тронутых на темени, проглядывали грязные белокурые пряди. Зубы были желтые, а злобные глаза сверкали словно бы со спинок пауков, ползущих по отвратительному лицу.