17: 18

На кладбище Стоунгейт по земле стлался густой туман. Дыхание теплой влажной почвы вливалось в холодные сумерки и стояло над погостом, точно последний вздох мертвецов. Оно клубилось у вершины холма, вокруг часовни, чей готический шпиль стрелой возносился в небо, а алтарь несколько лет назад сожгли вандалы; призрачной пеленой сползало по склону; проникало в кроны тисов и платанов, цеплялось за узловатые ветви, изувеченные безжалостным скальпелем природы. Оно обволакивало рассеянные среди этой угрюмой пустыни памятники — саркофаги и обелиски, урны и кресты, задыхающиеся в цепких зеленых объятиях плюща; нависало над прорытыми близ Египетской аллеи катакомбами, где в выложенных кирпичом сводчатых подземных коридорах хранились в нишах гробы и каждый гроб был заперт в своей темнице ржавой чугунной решеткой; льнуло к заросшим лишайником неровным могильным плитам с высеченными на мраморе или граните эпитафиями на языке смерти; одевало саваном призраки под этими плитами, глубоко внизу, где в холодной черной земле гнило в могилах сто шестьдесят шесть тысяч тел.

И достигло ворот.

Меж двух каменных колонн, увенчанных готическими урнами, стояла сторожка. Когда-то здесь хранились кладбищенские архивы и книги, но сейчас заколоченный домик пустовал и, по слухам, в нем водились привидения. Ведь как знать, что прячется в кладбищенской тени, охраняемой от похитителей трупов каменными стенами в два фута толщиной и чугунной решеткой, чьи прутья оканчиваются острыми навершиями? А эта женщина с ребенком — уж не призрак ли это?

На Сильвии Пим было длинное белое пальто, на голове — платок. Маленький Дэвид, надежно подхваченный под спинку шалью, спал у материнской груди. Резкий холодный ветер, разыгравшийся к перемене погоды, запускал ледяные пальцы под одежду, и, миновав сторожку с горгульями и выбитыми витражными окнами, Сильвия остановилась и завернула ребенка в свое пальто. Укрыв малыша от холода, она двинулась дальше, вверх по тропинке, которая, петляя, поднималась к часовне.